?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

ДЕТСТВО

Оригинал взят у volijovon

Это воспоминания моего папы. Доброго умного и самого талантливого во всем.
В его публикации я изменила только фотографию, на ту, где он маленький (в штанах на лямках) стоит рядом со своим другом соседом Володей Речинским.


           

                 НАЧАЛО НАЧАЛ.

В последнее время много говорят и пишут  о том, что уже в материнской утробе ребенок  что-то слышит и ощущает – музыку, ласковые или, напротив, сердитые слова, улыбается вместе с матерью, когда она испытывает удовольствие, и вместе с ней  переживает стрессовые ситуации.  Может быть, все это так, но лично у меня в памяти ничего от того времени не сохранилось, равно как  и о первых трех годах самостоятельной жизни. Поэтому все о том времени я знаю только со слов других, главным образом, мамы.

Отчего так? Я думаю, все объясняется просто: все мое существо тогда было нацелено на еду. Начало тридцатых годов – время было голодное, а я уродился на удивление толстым и на сохранившейся фотографии выгляжу как амур  со старинной открытки, только без крыльев. Сообразно с обстановкой другие женщины, увидев меня, говорили: « Ну, прямо, торгсиновский!». Были тогда такие магазины – «торгсинами» назывались: советское правительство, чтобы как-то смягчить голод, разрешило иностранцам отпускать  народу кое-какое продовольствие в обмен на  драгоценные металлы и другие ценности еще остававшиеся на руках у голодающей России. У мамы ничего кроме обручального колечка не было, и оно тоже отправилось за рубеж.

А я ел и ел все, что попадалось под руку. Не исполнилось мне и года,  я  уже встал на ноги и научился понимать  слова, относящиеся к пище. Квартирная хозяйка (мы жили тогда в Тутаеве близь Ярославля)  кричала с кухни: « Мишуха! Иди сюда, пирожок возьми!». Пирожки были с морковью, вкусные.
                                       

                             ОТЕЦ.

  В младенчестве  я еще не подозревал, что есть такой человек - отец, а тем более не мог себе представить  какие усилия в то время ему требовались, чтобы  прокормить семью.

Никакой специальности у отца не было, но он имел за плечами полный курс классической гимназии, кроме того разбирался в игрушечном промысле и немного в торговле игрушкой, так как вырос в семье известного в Заборске скупщика игрушек. В Тутаеве отец работал в артели, которая, по-видимому, занималась народными промыслами. Сохранилась фотография: отец молодой и худой, в большой светлой кепке стоит в группе, над которой укреплен транспарант «10 лет кооперации инвалидов». На инвалидов, правда, запечатленный на фото народ совсем не похож.

Был отец человеком общительным, даже в самодеятельности участвовал. Мама рассказывала как в какой-то пьесе он появлялся с окровавленными руками. В те годы он был очень похож на артиста Черкасова, но реализовать свои способности ему не довелось.

В поисках дополнительного заработка ему приходилось браться за случайную работу, заниматься мелким ремонтом. 

Как-то осенью 33-го кто-то из знакомых попросил его продать на рынке подсолнечное масло, привезенное с юга. У отца это получалось хорошо. Но тут как раз облава! Спекулянт! И без всяких проволочек – 3 года лагерей. Маме ничего другого не оставалось как вернуться в Заборск в родной дом к бабушке.

                          БАБУШКА.

Родители моего отца умерли еще до моего рождения, а дедушка по материнской линии и вовсе в далеком 1904-ом году.  Посему была у меня только одна бабушка, на попечении которой я находился по приезде в Заборск.  Маме тогда   пришлось искать работу: устроилась она телефонисткой  в городскую пожарную охрану.

Немудрено, что в моей памяти от первых трех лет жизни осталась только бабушка. Я помню ее совсем немного, лишь в каких-то отдельных эпизодах, даже не столько помню, сколько ощущая ее присутствие, тепло ее рук, слышу ее негромкие спокойные слова.

Вот я сижу на корточках перед открытой дверцей печи, оттуда пышет жаром, синие огоньки пляшут над грудой красных мерцающих углей. Бабушка рядом, придерживает меня за плечи.

Или помню как мы идем по крутой кирпичной лестнице, что у «красных» рядов в центре города. Я держу бабушку за руку, а рука у нее теплая, ласковая.

И последнее  воспоминание: мы с бабушкой в саду собираем малину. «Срывай потихоньку», - говорит она, -«не мни ягодки. В корзинку клади, а не в рот».

Весной 36-го мы оба с бабушкой заболели – у меня была просто простуда, а у бабушки  воспаление легких. Бабушка лежала в кровати около печки. Какие-то люди толпились в комнате, горела лампадка. Больше я ее никогда не видел. Могилку ее на Никольском кладбище  хорошо помню – она была совсем близко от кладбищенской церкви. Там было тихо и тенисто, мама крошила на могилу крашеное пасхальной яичко, кусочки кулича – птицам. Теперь на этом кладбище от церкви и могильных холмиков почти ничего не осталось – разучились мы ценить прошлое, одним днем живем.

                       У «КОКИ».

После смерти бабушки маме стало совсем тяжело,  меня не с кем было оставить.  На помощь пришла «Кока».  Если кто не знает – «Кока» это иначе крестная.  Раньше крестные отец и мать были  вполне значимыми фигурами, о своих крестниках не забывали и принимали  деятельное участие в их жизниМоя Кока была маминой  сестрой. Была она  лет на двадцать старше мамы, давно уже жила в Москве, и к этому времени у нее уже было двое взрослых сыновей . Кока была очень похожа на бабушку, и мне не пришлось к ней привыкать. Ее семья, по меркам того времени, была вполне благополучной:  муж – дядя Костя – мастер краснодеревщик, видимо, неплохо зарабатывал и был ценим властями как представитель рабочего класса.  Жили они в настоящей отдельной квартире на третьем этаже дома на углу Арбата  и Смоленской площади там, где теперь стоит высотка Министерства Иностранных Дел.

Я рассказываю обо всем этом так подробно потому, что как раз тогда в моем сознании произошла решительна перемена, и мир, дотоле существовавший отдельно от меня, вдруг открылся во всем своем многообразии, как будто кто-то невидимый раздвинул шторы и распахнул окно. Началась моя осознанная жизнь.

Квартира Коки состояла из двух смежных комнат, небольшой прихожей и крохотной кухни. Широкое светлое окно одной из комнат смотрело на площадь, из окна другой, угловой комнаты взору открывалось все остальной пространство площади и часть Арбата.

Та, старая Смоленская площадь совсем не походила на современную. По периметру ее стояли в основном невысокие в два-три этажа дома, отчего площадь  казалась особенно широкой. Облупленные фасады домов украшали разномастные вывески. Из той старой застройки  выделялся только существующий и поныне дом на противоположном углу Арбата, в первом этаже которого одно время располагался «Торгсин», а позже один из лучших в Москве гастрономических магазинов.

Я часами с увлечением смотрел в окно. Передо мной бурлила и клокотала московская жизнь, ни одно новое мгновение не повторяло предыдущих. Вот, облепленные людьми, непрерывно трезвоня, мчались в четырех направлениях трамваи. С проводов то и дело с треском сыпались снопы ярких искр. Позади, уцепившись за брезентовую петлю, именовавшуюся «колбасой», катили мальчишки-безбилетники. Никаких пешеходных переходов тогда не было, и множество людей сновало по площади во всех направлениях под самым носом автомобилей и извозчиков. Автомобили сигналили на разные голоса, извозчики что-то кричали, а постовой-регулировщик, стоявший посреди площади, то и дело отчаянно свистел. Вся эта какофония не смолкала ни на минуту.

А когда наступал вечер и небо темнело, площадь наполнялась хороводом огней: желтые уличные фонари рисовали на мостовой тусклые круги, трамваи зажигали разноцветные огни, по которым издали угадывался их номер, автомобили проносились, рассекая полумрак светом фар, в окнах домов с разноцветными абажурами передвигались неясные фигуры людей.

« Пора спать!» - Говорила мне Кока, и уже лежа в постели я долго смотрел на потолок, по которому двигались и перекрещивались лучи света и метались тени каких-то фантастических чудовищ. Потом я переводил взгляд на стену, на которой висел большой ковер – Наполеон смотрит из Кремля на горящую Москву. В свете мерцающих вечерних огней пожар  на ковре казался настоящим, а фигуры императора и стоящих рядом с ним маршалов выглядели живыми.

Однажды днем, когда я как всегда смотрел в окно, произошло знаменательное событие – посреди площади появился светофор, первый или один из первых в Москве. Управлял светофором одетый в белый мундир милиционер. Он сидел на балконе, что над входом в гастроном, нажимал какие-то кнопочки, и светофор  послушно подмигивал то красным, то зеленым глазом.

Днем мы с Кокой были одни в квартире. Только по выходным вся семья собиралась за обеденным столом, у каждого в руках газета или книжка. Так и ели, не глядя в тарелку. Кока сердилась, на минуту книжки откладывали. Но бог знания продолжал  витать над столом.  Дядя Костя, который,  несмотря на приличный возраст, посещал какие-то курсы и старался быть в курсе новостей, читал газету; старший из сыновей Николай предпочитал художественную литературу; у младшего Гриши, который работал и учился в Авиационном институте, обычно в руках была толстой тетрадь.

Я прожил у Коки всего три или четыре месяца, но по обилию впечатлений они стоили года, а то и двух. Незадолго до отъезда Гриша, видимо считая, что до сих пор не уделял мне внимания, решил преподнести сюрприз – прокатил на такси и сводил в кинотеатр. Я, конечно, по своей неразвитости не мог в должной мере оценить такой подарок. Мне кажется, что смотрели мы довоенную картину «Дети капитана Гранта», в памяти у меня осталось мелькание на экране каких-то длинных фигур и громкая музыка. Это был последний аккорд моей московской жизни.

                          ПОЖАРКА.

На планах и картах Заборска в самом его центре можно найти небольшой переулок называющийся «Пожарным».  Когда-то здесь по левой стороне, если идти от Проспекта, располагалась городская пожарная служба. На первом этаже большого здания  за широкими воротами стояли всегда готовые к выезду пожарные машины. Второй этаж занимали всякие пожарные службы и  комната отдыха для пожарников. Рядом со зданием возвышалась деревянная каланча с площадкой для дозорного. На заднем дворе громоздились разные, отслужившие свой век пожарные  аппараты  и  повозки.

Я хорошо запомнил Пожарку потому, что маме меня некуда было пристроить. Когда она работала в дневную смену, ей приходилось  брать меня с собой.  В Пожарке кроме меня были еще мальчишки – трое или четверо. Правда, все постарше. Большую часть времени мы проводили во дворе – лазили по сломанным машинам, играли в пожарников. Когда шел дождь, нам разрешали какое-то время играть в здании на втором этаже.  Было там одно место, которое и притягивало нас и пугало: в центре большой комнаты отдыха было что-то похожее на будку с обычно плотно закрытой дверью, подходить к которой нам строго-настрого запрещалось. Но как-то раз заревела сирена, пожарники проворно вскочили с кресел, запретную дверь распахнули, и они один за другим исчезли в дыре, скрывавшейся за дверью. Старший из нашей ватаги объяснил: «Видите там столб, гладкий такой? Пожарники обхватят его и скользят вниз прямо к пожарным машинам». Действительно, через минуту-другую внизу зашумели моторы, пожарные зазвонили в колокол, и, сопровождаемые собачьим лаем машины устремились  на вызов.         

«А я тоже могу спуститься. Запросто». – Сказал наш «старшой»  и подошел к дыре. Он уже сделал первый шаг, но тут подскочил кто-то из взрослых, захлопнул дверь и строго нам погрозил. « Ничо, в другой раз спущусь. Вот увидите».- Пообещал наш предводитель.

                   БАННЫЙ ДЕНЬ.


Не секрет, что частные дома в наших российских городках и поселках чаще    всего лишены «удобств».  Таким в мое время был и Заборск: отопление печное, вода с колонки, о канализации и говорить нечего, газ стал появляться только недавно.

Мыться ходили в баню. Баня в 30-ые годы была одна – бывшая монастырская. Вот где зимой можно было хорошо прогреться и горячей воды не жалеть. По четным дням баня была мужская, по нечетным женская. Но я лет до четырех не разбирался  в этих тонкостях и, когда наступал банный день, спокойно отправлялся туда с мамой и сестрой. Мы брали с собой большой домашний таз, так как казенные тазы (по-другому «шайки») были сомнительной чистоты и порой без ручек, а иногда их просто не хватало.

В бане всегда была очередь. Начиналась она на улице. Билетики продавали у входа – маленькие талончики наподобие трамвайных. Стоили они какие-то копейки.

В предбаннике мама стелила на скамейку газету и ставила меня на нее.  Кругом было много людей, женщин, конечно. Одни одевались, вытирали и закручивали  волосы, другие торопливо раздевались. И я безропотно разрешал себя раздеть. Чужие женщины показывали на меня пальцами, смеялись и что-то говорили  маме. Шум здесь был такой, что понять я ничего не мог.

Потом мы шли в мойку, искали место на широких каменных скамьях,  ополаскивали скамейку горячей водой. В мойке   был полумрак, туман и плеск воды заглушал голоса, и мне очень нравилось, попеременно прижимая ладони к ушам и отводя их, управлять общим шумом в то время как мама поливала мне на голову и спину горячую воду.

А после бани так легко было идти домой, как будто тяжелый  груз с меня смыли.

               ЧЕЛОВЕК В ОКОШКЕ.


Как-то ближе к вечеру, когда мама была дома,  кто-то постучал в окно. Я увидел высокого человека, который, приложив ладонь ко лбу,  заглядывал в комнату.

«Папа, папа приехал!» – Мама всплеснула руками и побежала открывать.

Произошло это поздней осенью 36-го. Помню, что вскоре был Новый Год,  мы с отцом наряжали елку. Из старой корзины были извлечены старинные бусы, стеклянные шарики, серебряные рыбки на веревочке. Вечерами отец сам делал игрушки: лепил из бумажного крошева разные заморские фрукты, несколько пустых скорлупок грецких орехов аккуратно склеил и покрасил под золото. Из спичечных коробков и картона он сделал совсем настоящий домик с окошками, с крыльцом и даже с кирпичной трубой на крыше. Делал отец все так ловко, что мы с сестрой с восхищением наблюдали за его работой.

Когда же Новый Год наступил, меня ожидал сюрприз.

« Миша!» - Сказала утром мама. – « Посмотри, что там у тебя в чулочке?»

Действительно, там было что-то твердое, круглое. Я запустил в  чулок руку – там оказалось настоящее не игрушечное яблоко и две конфетки. Подарки!

Здесь я должен сделать небольшое отступление – рассказать вкратце про лагерные годы отца. Конечно, известно об этом периоде его жизни мне стало позже.

Сразу или спустя какое-то время после осуждения он оказался в Холмогорах под Архангельском. Там тогда был большой пересыльный лагерь: заключенные прибывали туда этапами, «рассортировывались» и через короткое время отправлялись на Соловки, на  Беломорканал, на остров Вайгач. С последнего, по словам отца, уже никогда не возвращались.

Заключенные были в основном «политические»: члены «Промпартии», осужденные по «ленинградскому делу», священники и пр. Та незначительная прослойка, которая  отбывала срок по «бытовухе»,  и к которой принадлежал отец, пользовалась в этом лагере особым доверием у начальства. Тогда это было нормой -  из  лагеря их  никуда не отправляли.  Очень скоро отец как человек образованный и умеющий ладить с людьми оказался старостой лагеря, по сути дела, самым важным  из заключенных. У него даже отдельная комната была. Каждодневная его «работа» включала прием этапов, размещение «политических» по баракам, организация питания  и формирование команд для отправки дальше.

Во время пребывания в лагере с  отцом произошел такой случай  -  он сильно заболел,  у него диагностировали колит. Много дней он ничего не ел, исхудал и уже готовился к смерти. Как-то к вечеру зашел к нему пожилой священник из заключенных. Обрядов никаких совершать не стал, только сказал: « Вот тут мне селедочку прислали. Может быть, поешь?»  И он положил несколько кусочков рядом на табуретку. Отец от слабости ничего сказать не мог, только кивнул. Ночью, очнувшись от забытья, он вдруг почувствовал голод, увидел селедку и положил в рот один кусочек. Селедка была такая нежная, что таяла как сахар. С этого дня отец пошел на поправку.

Вскоре наступил  последний год его заключения. Его авторитет у администрации лагеря был таков, что ему сделали предложение – поработать до окончания срока в качестве помощника инспектора. Сохранилась фотография – отец сидит в компании своих недавних сторожей. Эта непродолжительная служба дала отцу возможность вернуться в Заборск, откуда десять лет тому назад его как «социально опасного элемента» выслали. Но это уже совсем другая история.

                              ДОМ.

Все в нашей семье и я в тоже привычно называли наше жилище «наш дом» или «мой дом». Был он очень древний и к тому времени, о котором я рассказываю, ему было уже не менее ста лет. Построен он был по стандартам, утвержденным еще в начале 19-го века. На улицу смотрели  три окна, отделка  фасада была в классическом стиле. По распространенному в те годы обычаю, состоял он  из двух отдельных  срубов – переднего и заднего, между которыми было еще помещение занятое большим чуланом. За домом был добротный сарай для скота, глубокий  погреб для хранения продуктов и обширный сад с прудом. По периметру сада росли высокие липы, несколько столетних берез и один громадный дуб, который каждый год исправно засыпал землю желудями. 

Владелицей дома вплоть до своей смерти была бабушка. Завещания она не оставила, и  с тех пор дом стал принадлежать «наследникам Малининым». А было на тот момент всех наследников шестнадцать, включая меня.

В задней половине дома с двумя жилыми комнатами обитала семья дяди Володи - старшего брата моей мамы. В этой  семье было три девочки: Наташа, Женя и Тоня – все существенно старше меня. В нашей передней половине были две приличные комнаты и еще одна крохотная. В этой последней жил другой мамин брат – дядя Сережа – закоренелый холостяк. Мы с отцом, мамой и сестрой Галей занимали комнату побольше. В меньшей жила тетя Шура с дочкой Надей, фамилия у которой  была странная – Гиндич (отзвук великого смешения народов во время 1-ой мировой войны). Так что дом наш был набит «под завязку». Чем не «терем-теремок»?

Но тогда вся эта теснота казалась мне в порядке вещей. У нас даже и  мебели никакой  не было: кое-какая одежонка висела на стенке за занавеской, кроватью мне служил старый сундук. Еще в углу комнаты стоял древний иконостас весь изъеденный жучком. Обогревался дом русской печью, и еще был подтопок с «лежанкой». Электричество, я так думаю, провели только после возвращения отца – до тех пор пользовались керосиновыми лампами.

Отношения между Малиниными старшими  нельзя было назвать безоблачными. Часто возникали ссоры, что, впрочем, не мудрено в таком общежитии и  при общей скудости доходов. Кроме того мамины братья не отличались хозяйственными рвением и улучшить общее жилище не спешили. Ну а между   девочками, которых в доме было пятеро, к счастью, сохранялся относительный   мир.

                             УЛИЦА.

Улица наша, я считаю,  самая хорошая в Заборске. Для меня привычно называть её Первомайской, хотя теперь ей возвращено старое дореволюционной наименование – Вознесенская. А хороша она тем, что тихая, движение по ней даже и теперь незначительное.  При этом она совсем близко от центра и, выглянув в окно, всегда можно разглядеть на часах монастырской колокольни  который  теперь час.

Кроме того улица замечательна еще и тем, что идет она под уклон и заканчивается и вовсе крутой горкой, известной всем старожилам Заборска под названием «Блинка». До 17-го года здесь находились лавки, торговавшие горячими блинами – с медом, сметаной или с грибами. Лавки были как раз на полпути от станции до монастыря,  поэтому торговля шла бойко. А в мое время летом на площадке возле Блинки   имели обыкновение устраивать карусели, иногда даже приезжал цирк-шапито. Зато зимой Блинка была в полном распоряжении детворы – мы катались на санках и на коньках-снегурках, прикрученных к валенкам веревками.

До войны улица выглядела патриархальной и ухоженной. Дорога была вымощена булыжником, тротуары – кирпичами «на ребро». У каждого дома ворота с калиткой, дворы скрыты плотными заборами. Дома называли тогда по именам владельцев, многих из которых уже и не было, но традиция сохранялась: Шафрановы, Трегубовы, Базаровы, Лифановы, Соболевы…

В 30-ые годы советская власть в большинстве домов уже произвела «уплотнение»: прежних владельцев потеснили, а освободившуюся площадь заняли другие люди. Откуда они взялись не знаю, но все были какие-то неприметные, как будто запуганные. Но все же  в округе тон продолжала задавать  интеллигенция: бывшие преподаватели Духовной Академии, члены семей репрессированных священников, вдовы  царских офицеров, прежние мещане и мелкие торговцы теперь ставшие просто служащими. Все  знали друг друга в лицо и обязательно раскланивались при встрече, но и только – общаться по-соседски  остерегались  чтобы лишнего не сказать  - время было такое. Тогда как раз в школьных учебниках истории поверх портретов красных командиров писали жирно: «враг, враг, враг!».     

А вот в доме стоявшем почти напротив нашего жила одна семья, с которой у нас было что-то вроде дружбы. Глава  семьи – дядя Коля  носил фамилию Архангельский (он был из семьи репрессированного священника). Девичья фамилия   его жены тети Мани была Калачева,   но теперь она была  Речинская – по первому браку. Эту же фамилию носили и их дети Катя и Володя. К поляку Речинскому они никакого отношения не имели, но тогда считалось, что так для всех лучше. Дружеские отношения связали меня с ними на всю жизнь.

За домом  Речинских был высокий и крутой склон. Под ним внизу мирно струилась местная речушка Кончура. Это было излюбленное место наших детских игр. Как-то раз мы с Володей копали на склоне пещерку и наткнулись на странный предмет.  Когда освободили его от земли, обнаружилось, что это настоящая, притом польская сабля. Жаль, что поиграть нам саблей не удалось: взрослые увидели и сказали, что надо её в музей сдать. Оказывается давным-давно на этом месте стояло польское войско под командой Лисовского, которое два года безуспешно осаждало монастырь. Гора эта тогда называлась «Волокуша», а на месте нашего дома была роща, именовавшаяся Терентьевской. Здесь был лагерь поляков.

Папа 1943

promo beliaeva_t march 18, 2014 01:49 4
Buy for 20 tokens
Фото 1909 г. В 1893-1900 г.г. в Софийском соборе проводились масштабные работы по устройству отопительной системы, а заодно были проведены исследования и восстановлено древнее позакомарное покрытие. Устройство отопления и посводного покрытия кровли сильно изменили микроклимат собора.…

Comments

( 6 comments — Leave a comment )
piramidkin
Feb. 14th, 2015 05:21 am (UTC)
Спасибо, Таня! Это - настоящее...

beliaeva_t
Feb. 14th, 2015 08:55 pm (UTC)
Спасибо, Вадим. Заборск - это Загорск, он же Сергиев Посад)))
na_vetke
Feb. 14th, 2015 04:13 pm (UTC)
С огромным удовольствием прочитала первую часть, спасибо!
Настолько здорово написано и столько в этом теплоты и любви к жизни.
Обязательно дочитаю.
beliaeva_t
Feb. 14th, 2015 09:02 pm (UTC)
Наташа, спасибо Вам за интерес и теплые слова.Это очень важно для меня.
samoteka_old
Aug. 19th, 2016 08:00 pm (UTC)
Спасибо, очень интересно. А где можно прочитать продолжение?
beliaeva_t
Aug. 19th, 2016 11:32 pm (UTC)
Спасибо Вам за отзыв.
Несколько других рассказов можно прочитать на Прозе.ру
http://www.proza.ru/avtor/novojilovmik.
А этот отрывок из книги "Молодо-зелено".
http://www.labirint.ru/books/521197/

( 6 comments — Leave a comment )

Profile

beliaeva_t
Т.Беляева / Sketchbook

Latest Month

December 2017
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel